Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ icon

Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ

НазваниеШейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ
страница1/2
Дата конвертации16.04.2013
Размер413.55 Kb.
ТипРассказ
  1   2

Лео Яковлев

Суфии. Восхождение к истине.

(Вторая книга).

Содержание.

Введение: Раскрытие скрытого за завесой для искателей Истины.

  1. Суфии вчера, сегодня, завтра.

  2. Дверь в суфийскую Вселенную.

  3. Карамат, или Что могут суфии.

  4. Об этой книге. Несколько слов в заключение этой части повествования.

Шейх ал-Хасан ал-Басри.

  1. Научная биография.

  2. Изречения.

  3. В памяти людей (Притчи).

Рабиа ал-Адавиа

  1. Научная биография.

  2. Стихотворения.

  3. Четвертая (легенда).

Шейх Абу-л-Хасан ал-Худжвири.

Жизнь Абу-л-Хасана Али ибн Османа ибн Абу Али ал-Джуллаби ал-Худжвири ал-Газневи.

Шейх Омар Хайям

  1. Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури.

  2. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказанная им самим.

  3. Притчи из «Науруз-наме».

  4. Свидетельство современника об Омаре Хайяме и его окружении.

  5. Предсмертное чтение шейха Омара Хайяма.

Шейх Баха ад-Дин ал-Бухари Накшбанд

  1. Научная биография.

  2. Шейх Баха ад-Дин Мухаммад ибн Буркан ад-Дин Мухаммад ал-Бухари Накшбанд в памяти учеников.

  3. Изречения.

  4. Суфийские притчи, посвященные словам и деяниям шейха Баха ад-Дина.



Нечаянная встреча

Баха ад-Дин и ученые

О тех, кто стремится следовать по Пути.

Вступительный экзамен.

Волшебное чтение

В чужом городе.

О талантах суфийских Учителей.

Информация и мудрость.

Притча об «игре в тюбетейки»

Чудеса Баха ад-Дина

Приближение к Баха ад-Дину

О пользе сомнения.

О доступности обобщений

Счастье и Судьба

Странный гость

Собака

Мир Али-Шир Навои-Фани. Из поэмы «Язык птиц»

Излечение


Пять этюдов об исламе и суфиях

  1. Час созерцания.

  2. Воскресение веры.

  3. Метод Насреддина.

  4. Искатель скрытого смысла.

  5. Уроки неосмотрительного цитирования.

Прикосновение к Корану (А.Пушкин на пути к исламу)

Приложения: Лев Толстой. Изречения Магомета не вошедшие в Коран


Во имя Всевышнего, Милостивого, Милосердного!

Введение:

Раскрытие скрытого за завесой

для искателей Истины,

  1. Суфии вчера, сегодня, завтра

Первая строка заголовка этого эссе повторяет название книги ал-Худжвири, написанной около тысячи лет назад (об этой книге и ее авторе будет подробно рассказано в одном из разделов данного издания), но завеса, отгораживающая суфизм от бренного мира продолжает существовать и в научных спорах, посвященных этому удивительному явлению, и в сердцах и душах людей. Попытаемся же ее приоткрыть для тех, кто стремится к познанию сущности суфизма.


* * *


Ровно десять лет назад, в 2000г., я стал работать над книгой «Суфии. Восхождение к истине. Собрание притч и афоризмов», которая в 2001г. была коллегиально издана издательствами «Эксмо" и «Око» и с тех пор шесть раз переиздавалась издательством «Эксмо» (последнее переиздание в 2009 году). Поскольку книгопечатание сейчас есть дело коммерческое, то факт столь частого переиздания свидетельствует о все возрастающем читательском интересе к суфизму, который подтверждается также тем, что в минувшее десятилетие на русском языке появилось еще несколько книг по этой тематике.

Вообще в мире объем информации о суфизме сегодня огромен, однако это не только не делает сущность вопроса яснее и доступнее, но в ряде случаев запутывает то, что, казалось бы, должно быть ясным. Причина этой ситуации отчасти кроется в самой истории суфизма. Дело в том, что хотя это мистическое направление в исламе своими корнями уходит в учение Мухаммада, дошедшее до нас в собраниях хадисов (рассказом о высказываниях и поступках Пророка и его сподвижников, составляющих Сунну), и в Коране, его дальнейшее развитие не связано с каким-либо одним авторитетным теологом (как, например, иога связана с именем Патанджали), а осуществлялось сотнями различных шейхов, создавших на территории от Андалусии до Индонезии множество суфийских братств. Каждое из этих братств базировалось на толкованиях религиозных догматов и технических приемах реализации суфийского служения, предложенных его шейхом-основателем и развитых его преемниками. Таким образом, в каждом из этих братств образовывалась своя, отличная от других, цепь духовной преемственности (силсила), становящаяся в дальнейшем реальной причиной духовного разобщения этих религиозных формаций и создающая заманчивые перспективы для дотошного исследователя, получавшего возможность избрать для своей капитальной монографии или диссертации подробный разбор идей, технических приемов, исторических условий существования и внутренних взаимоотношений в каком-либо конкретном братстве и не выходить за пределы этого материала. Обобщающих же работ по суфизму крайне мало, и читатель, лишенный практической и физической возможности ознакомиться со всем, что написано суфиями и о суфиях, вынужден формировать свои взгляды на основе сведений, о каком-то одном или нескольких братствах, и многочисленные подробности узнанного мешают ему составить общее впечатление об этом явлении. Кроме того, следует отметить, что исследователь, посвятивший свои многолетние труды какому-либо конкретному братству как правило, лишается возможности объективной оценки всего процесса в целом и вольно или невольно стремится повысить значимость предмета своего личного исследования, прибегая к явному или скрытому пренебрежению мнениями своих «конкурентов».

Конечно, результаты этих исследований важны для исторической науки, изучающей прошлое человечества, но по ним трудно ощутить связь феномена суфизма с современностью.

В давние времена и на протяжении многих столетий суфизм был основан на взаимодействии «Учитель-ученик» отношения, между которыми часто напоминали нравы, царящие в тоталитарных сектах. В то же время, использование такой формы обучения было вызвано обстоятельствами ушедших эпох, когда в распоряжении взыскующих знания еще не было других источников и форм передачи информации: и книги тогда еще были редкостью, и далеко не все ученики были грамотны, и не все обладали приемами серьезного чтения. И даже тогда, когда теологическая информация стала более доступной, шейхи-Учителя еще долгое время старались сохранить ученичество. Они же культивировали дервишество и громкие радения, как основную форму массового суфийского служения. Каждое братство имело и тщательно оберегало свои формы реализации всех перечисленных процедур. Экзотичность этих форм особенно привлекала западных исследователей, и они тщательно и с удовольствием их описывали, считая, что тем самым, они проникают в душу суфия. А суфийские авторитеты и их близкое окружение постепенно становилось своего рода кастой, вроде левитов.

Так продолжалось до выхода на историческую сцену великого реформатора суфизма – шейха Баха ад-Дина Накшбанда ал-Бухараи (Бухарского), который по своему значению и роли в истории этого движения сопоставим только с ал-Газали: если ал-Галази спас суфизм от преследования из-за обвинений в ереси, доказав его тождественность чистому исламу, то Баха ад-Дин устранил все формальные и процедурные преграды на пути суфизма к душам людей, охранив его от лицемеров и проходимцев. Для этой цели Баха ад-Дин отменил, заметим, что не отменил вообще, а отменил обязательность увлекательных для зрителей и участников экзальтированных театральных (а иногда и музыкальных) представлений, и утвердил возможность и правомерность тайных обращений и поминаний Всевышнего.

«Наш путь к Всевышнему не требует отшельничества. Отшельничеством своим человек пытается добыть славу, а за славой нет ничего, кроме смерти. Добрые дела совершают, находясь среди людей», - говорил Баха ад-Дин.

В результате реформы Баха ад-Дина суфии перестали выделяться из толпы своим экстравагантным поведением и экстравагантной одеждой. Они стали обычными людьми: ремесленниками, пахарями, торговцами, пастухами, землепашцами, выполняющими свои функции, делегированные им мусульманской общиной, человеческим обществом и лишь их сердца были открыты перед Всевышним, как положено сердцам суфиев. После Баха ад-Дина пришло понимание того, что суфизм это не некая загадочная мистическая философия, постижение которой доступно только избранным, а способ жизни, modus vivendi, открытый всем, кто готов принять к исполнению определенный кодекс и этику поведения и искренне следовать по избранному Пути, не демонстрируя окружающим свою святость и исключительность.

«У ставшего на суфийский Путь скрытая часть души постоянно пребывает в борьбе, а явная – находится в мире с теми, кто его окружает в житейской суете,» - учил Накшбанд. Говоря о «борьбе», шейх имел в виду работу души, направленную на ее освобождение от животных инстинктов на Пути к просветлению. Что касается «мира» с мирской суетой, то главным средством достижения этого состояния является презрение к тому, что не зависит от воли Путника и не может быть им изменено или улучшено, поскольку и время, и содержание изменений определяет Всевышний.

Преобразования Баха ад-Дина поколебали и представления ранних суфиев об обязательности личного контакта «Учитель-ученик» для передачи суфийского знания. «Учителями» для суфия-неофита могли стать труды суфийских поэтов и общая религиозная информация, так как все основные мировоззренческие положения суфизма уходят своими корнями вглубь ислама – в Коран и Сунну. В суфизме появилось понятие «увайси», означавшее людей, вышедших на суфийский Путь самостоятельно по заветам покойных Учителей без непосредственного руководства признанными авторитетами.

Следует отметить, что Баха ад-Дин творил свои реформы не на пустом месте, так как он отчасти использовал идеи, уже высказывавшиеся, хоть и осторожно, другими суфийскими Учителями. Так, мнения о возможности тихого (тайного) зикра (поминания Всевышнего) он слышал от шейхов предыдущего поколения, с которыми ему приходилось общаться в молодости.

Ал-Худжвири, автор знаменитого теоретического труда «Раскрытие скрытого за завесой» утверждал, что в этом мире постоянно пребывает несколько тысяч тайных суфиев. Часть из них, может быть, не догадывается о своем состоянии, и обретет просветление при соприкосновении с суфийской идеей, как при личном контакте с ее носителем, так и получив соответствующий импульс при знакомстве с суфийской поэзией и прозой, в которых растворена душа ушедших великих шейхов. В этой же книге Худжвири приводит слова шейха Ходжи Музаффара Ноканского, доказывавшего нежелательность радений и внешней экзальтации для суфиев, за которые тогда ратовал автор книги: «Наступит время, - сказал Музаффар, - когда эти, производимые опьяненными суфиями, звуки и карканье ворон станут для тебя одинаковыми. Слух властвует над сознанием до тех пор, пока этим сознанием не управляет созерцание». Этот же Музаффар говорил и о суфийском обучении: «То, что открылось великим мужам вследствие прохождения ими «долин» и «пустынь» (т.е. «макам» - уровней суфийского сознания – Л.Я.), я обрел на подушке и в почетном месте». Шейх Музаффар фактически указал на допустимость «тихого зикра» и отказа от традиционного суфийского обучения, что для одиннадцатого века было очень смелой и даже крамольной мыслью, но ко времени Баха ад-Дина ситуация в суфизме изменилась, реализация такого рода идей оказалась возможной, и инициатива бухарского шейха уже не выглядела ересью.

По общепринятой традиции в защиту этих новаций приводилось и мнение Мухаммада. Для этой цели использовался хадис из Сунны, не относящейся к лучшим образцам этого устного наследия, но содержащий однозначное одобрение тихого или тайного зикра (поминовения Всевышнего): «Ты обращаешься не к Глухому и не к Отсутствующему, а к Слышащему, Который повсюду с тобой». Если следовать этим словам, то громкое восхваление Всевышнего становится просто неуместным. Отметим, что и предшественники шейха Баха ад-Дина, являвшиеся сторонниками тайного зикра, и его последователи, неоднократно предпринимали попытки корректировки таких важных предписаний ислама, как пятикратная молитва и хадж, мотивируя это тем, что поскольку Всевышний находится в сердце суфия, то суфий постоянно пребывает в молитве, а хадж ему заменяет паломничество в глубины собственной души, являющейся, как и Кааба, вместилищем божественной Истины. Эти ощущения поэтически выразил ал-Фарид:

О наконец-то мне постичь дано:

Вещающий и Слышащий – одно!

Перед собой склоняюсь я в мольбе;

Прислушиваюсь молча сам к себе.

(Перевод З. Миркиной)


Формулируя для своих последователей этапы суфийского служения на Пути постижения Истины Баха ад-Дин, как будет показано в разделе, посвященном этому шейху, также опирался на опыт предшественников, что облегчало усвоение его учениками его новшеств. Так, в частности, если говорить об этапах Пути (они также именовались «стоянками», «долинами» или «состояниями»), то в одном из самых ранних суфийских руководств – в книге «Самое блистательное в суфизме», принадлежавшей перу умершего в 988 г.н.э. Абу Насра ас-Сарраджа ат-Туси, предшественника ал-Худжвири и ал-Газали, Путь суфия по «стоянкам»-«состояниям» был предельно дифференцирован в такой последовательности:

- первая «стоянка» - раскаяние, и далее:

- осмотрительность;

- воздержание;

- бедность;

- терпение;

- упование на Всевышнего Аллаха;

- удовлетворение своим Господом;

- близость к Всевышнему;

- любовь к Всевышнему;

- страх при приближении к Всевышнему;

- страстное желание предельной близости к Всевышнему и к раю, где Его можно встретить;

- приязнь к Аллаху Всевышнему;

- успокоение в вере;

- свидетельство о могуществе Аллаха Всевышнего;

- уверенность в будущей жизни.

Все эти «стоянки»-«состояния» ас-Саррадж обосновывает изречениями из Корана и из сунны, а также высказываниями знаменитых суфийских шейхов. Рассмотрим более подробно описание «стоянки» «терпение», крайне важной для суфия из любого братства:

Сказано: «Терпение – достойная стоянка. Аллах Всевышний хвалил терпеливых и упомянул их в Коране словами «Поистине, будет отдана терпеливым их награда без счета!» (Коран 39:10/13).

Ал-Джунайда спросили: «Что такое терпение? Он ответил : «Несение бремени ради Аллаха Всевышнего, пока не закончатся злые времена».

Затем о сущности терпения были спрошены великие шейхи: аш-Шибли, который так и не смог дать универсальную формулу этого состояния, вместо этого прочитав стихи:

Слезы начертали на щеке строку,

Которую прочел даже тот, кто не силен в чтении.

Стон влюбленного от боли томления

И страха расставания порождает тоску.

Он превзошел само терпение,

и оно воззвало к нему о помощи.

И тогда влюбленный крикнул терпению: «Терпи!»

Разговор продолжил Зу-н-Нун, рассказавший: «Я вошел к больному, которого посещал. Беседуя со мной, он застонал. Я заметил ему «Неискренен в любви к Нему тот, кто не терпит его ударов!» Он ответил: «напротив, неискренен в любви к Нему, кто не наслаждался Его ударами!» из бесед шейхов может быть сделан вывод: «Терпение есть составляющая невыразимой одним словом любви к Всевышнему, и терпение предполагает упование на Него».

В методе Баха ад-Дина все состояние, указанные ат-Туси, являются подготовкой к восхождению к Предвечной Истине и предшествуют первой из названных им «стоянок» - «Поминовению», являющейся началом медитации.

Из-за отсутствия экзотики и театральности в суфийском служении по заветам Баха ад-Дина братство Накшбандиа в меньшей степени привлекало внимание западных исследователей суфизма, которым гораздо интереснее было заниматься братствами, практикующими какие-нибудь экстравагантные ритуалы-радения, и шейхами, претендующими на оригинальность мировоззренческой позиции.

Так, например, недавно была широко разрекламирована книга французского автора А. Корбена «Световой человек в иранском суфизме», (Издательство «Волшебная гора» Фонда исследований исламской культуры, 2009г.) Эти выходные данные были приведены в «Литературной газете» от 17-23 марта 2010г., с.7, но затем в следующем номере этой же газеты тоже на с.7 сообщается, что эта книга выпущена издательством «Исток». Реклама обещает читателю знакомство с новым взглядом на суфизм, как явление, и возможность проникновения в одну из жгучих тайн этого мистического учения. Рассмотрим эти вопросы подробнее.

Во-первых, провозглашенная сенсация является новостью с более чем тридцатилетней бородой, так как среди известных работ А. Корбена по истории ислама значится и такая: H. Corbin “The man of light in Iranian Sufism”, появившаяся в 1978 году!

Во-вторых, эта книга посвящена идеям, не суфийским по своей сути и не принадлежащим общепризнанным суфийским учителям. Корбеном описываются воззрения иранца Шихаб ад-Дина Сухравади (1155-1191), шиита, не имевшего никакого отношения к арабскому суфийскому суннитскому братству Сухравардиа, основанному его тезкой Шихаб-ад-Дином Абу Хафсом Сухраварди (1145-1235).

Разрабатывая свое учение об «Озарении» (ал-ишрак) для придания ему исламской лояльности Сухраварди опирался на 24-ую суру Корана «Свет», а точнее на аят 35-ый этой суры, обычно именующуюся «Стих света»:

«Аллах – свет небес и земли. Его свет – точно ниша; в ней светильник; светильник в стекле. Стекло – точно жемчужная звезда. Зажигается он от дерева благословенного – маслины, ни восточной, ни западной. Масло ее готово воспламениться, хотя бы его и не коснулся огонь. Свет на свете! Ведет Аллах к Своему свету, кого пожелает, и приводит Аллах притчи для людей. Аллах сведущ о всякой вещи». Расширенное толкование этого стиха содержится в замечательном трактате ал-Газали «Ниша света».

Высокая поэзия этого стиха и скрытая в нем тайна, доступная не всем, привлекала к себе внимание с первых дней явления Корана. В рассказах о ал-Хасане ал-Басри, одном из первых великих теологов ислама, говорится, что, когда он по завершению своей проповеди сходил с кафедры (минбара), он выбирал несколько человек из своих приверженцев и говорил: «Давайте распространять свет!» Этот призыв аскета относился не ко всем: однажды кто-то кроме указанных им людей отправился было с ним, но Хасан сказал ему: «Ты возвратись».

Среди избранных нести свет оказались многие суфийские поэты и даже Пушкин, для которого в 1823-1824 годах открылась Истина и красота Корана и в сердце которого родились великие стихи о Всевышнем и Его пророке:

Зажег Ты Солнце во Вселенной,

Да светит небу и земле,

Как лен елеем напоенный

В лампадном светит хрустале

. . . . . . . . . . . . . . .

Он милосерд: Он Магомету

Открыл сияющий Коран,

Да притечем и мы ко свету

И да спадет с очей туман.


Что касается Шихаб ад-Дина Сухраварди, то он, «оттолкнувшись» от «стиха света» попытался в своем «учении об озарении» соединить некоторые близкие суфиям идеи ислама с совершенно неприемлемыми для правоверного положениями зороастризма и образами Авесты. Отдельные молитвы в «учении озарения» родственны философским поискам Ибн Сины. Однако Сухраварди был менее осторожен в своих умозаключениях, чем гениальный бухарец, и его личная судьба была трагической – в тридцатипятилетнем возрасте он был по указу айюбидского султана Салах ад-Дина (в европейском произношении «Саладина») заколот или задушен, а «учение озарения» не было замечено суфийскими авторитетами и не повлияло на развитие суфийской теологии, возможно, из-за своего чрезмерного и чуждого исламу мистицизма.

Появление рекламных публикаций к изданию небольшой по объему книжки А. Корбена – не единичный пример повышенного внимания к изданиям, в названии которых присутствуют слова «суфизм» или «суфий». Вообще в русскоязычном книгопечатании суфийская тематика пополняется издателями эзотерической литературы и публикациями научного характера. При этом эзотерические издания не претендуют на научность, и их публикаторы, как правило, не обращают внимания на историко-философские исследования суфизма, а академический ученый народ, если и высказывается об эзотерических новинках и их авторах, вроде Идрис Шаха, то непременно с крайним пренебрежением, всячески пропагандируя собственные взгляды и умозаключения по известному директивному принципу: «наша теория всесильна, потому что она верна», создавая не всегда заслуженный одобрительный шум вокруг своих исследований.


* * * * * * *



  1. Дверь в суфийскую Вселенную

Человек мало-помалу принимает

обличье своей Судьбы

Х.Л. Борхес


Теперь попытаемся ответить на вопрос, как стать суфием.

Мой собственный путь в суфизм начался в те времена, когда достать какую-либо книгу для чтения в тех краях, где я тогда пребывал, было почти невозможно, и я десятилетний человек с шестилетним стажем читателя очень этим мучился. Случайно попадавшие ко мне в руки книги вроде «Хмурого утра» А. Толстого (советского) и «Тихий Дон» Шолохова я «проглотил» довольно быстро, и моя детская память была настолько цепкой, что когда спустя семь лет труд Шолохова я «проходил» в школе, перечитывать его у меня не было надобности. И вот в те времена в моем распоряжении оказался «Восточный сборник», изданный за девять лет до моего рождения, и в этом сборнике я впервые в жизни увидел таинственное имя «Омар Хайям» и прочитал четверостишие:

О мальчик! Каждой каплей вина, пролитой в прах,

Огонь тоски залил ты в сокрытых там очах.

Хвала Аллаху! Можем и сами мы с тобой

Изгнать напитком дивным из сердца скорбь и страх.


Все в этом четверостишии мне уже было лично известно: и вкус вина, и прах ушедших – пыль кладбища с обвалившимися могилами, и Аллах, опустевший дом которого стоял на краю этого кладбища. Дом Аллаха был по полосам глазури исписан надписями, выполненными красивой вязью, которые я не мог прочитать. Я чувствовал, что тогда еще неведомый мне Омар Хайям бывал в этих местах, но вина здесь никогда не было, так мне говорили, когда я вспоминал терпкий вкус этого пития, пригубленного мной под смех взрослых в той другой жизни, навсегда ушедшей от меня вместе с теми, кто смеялся тогда.

Я посчитал, что это четверостишие обращено ко мне, поскольку открывалось оно возгласом «О мальчик!», и чтобы понять его до конца я обратился к Усто-Кериму, очень старому и очень грамотному человеку. Выслушав мой вопрос, он улыбнулся и сказал: «Ты еще очень мал, чтобы разобраться в этом, но когда ты снова придешь к Хайяму, а это случиться, потому что тот, кто прикоснулся к нему, уже никогда не сможет от него уйти, то запомни, что вино Хайяма – это его Вера, его Любовь, его Надежда – все то, чем жила его душа и что наполняло его сердце. Остальное ты поймешь со временем».

Усто-Керим оказался прав: от Хайяма я никуда не ушел, редактировал несколько многократно переиздававшихся сборников четверостиший, написал к ним комментарии, пересказывал его притчи, написал его биографию. Хайям бесконечен, как Вселенная, и как Вселенная он скрывает в себе множество неразгаданных мною тайн. И я всегда помню, что его уроки стали моим первым шагом на Пути. Где же та тропинка, которая выведет человека на Путь, состоящий из череды мистических долин?

Любой, кто хочет получить ответ на этот вопрос должен читать и читать всю доступную ему древнюю и новую, научную и художественную, эзотерическую и «материалистическую» литературу, посвященную суфизму, и, конечно, великую суфийскую поэзию – там скрыто все, чем по воле Всевышнего устилается Путь суфия. В этом чтении не нужны программы и системы. Можно смело переходить от ученых трудов с мудреными названиями к «Геммам» Ибн Араби (Великого шейха), к волшебной поэзии ал-Фарида, Хайяма, Аттара, Саади, Руми, Хафиза и верных последователей шейха Баха ад-Дина Накшбанда – Джами и Навои.

И даже упомянутая книга А. Корбена, если она будет доступна взыскующему Пути, может быть прочтена с пользой. Казалось бы как далек от нашего современного бытия фантастический «световой человек» ас-Сухраварди, о котором писал Корбен! Но меру удаленности человека от той или иной проблемы, как и реальность того или иного образа, определяет владеющий сущностями Всевышнай, Который, как Им самим сказано, ближе к любому из нас чем яремная вена. Суфий же, поселивший Всевышнего в своем сердце, в свою очередь становится Его соглядатаем, и оком Господа является, именно он, суфий, а не пестрые арлекины, назначающие друг друга на своих междусобойчиках «пастырями» и «духовными отцами». Не смотрите на арлекинов и не слушайте их – пустое это занятие, суета все это.

У Рея Бредбери есть замечательная притча «Они были смуглые и золотоглазые» - о том, как земляне очутившись на Марсе, испытывают, не замечая этого, непреодолимое воздействие иного бытия, преобразующее не только их взгляды на смысл жизни, но и внешность. Их покидает озабоченность своей судьбой, исчезает бесполезное стремление своей судьбой, исчезает бесполезное стремление что-либо изменить в окружающем мире, который хорош сам по себе и не требует чьего-либо вмешательства в свою сущность. И основой их жизни становится созерцание – единственный путь к спокойствию и счастью.

Примерно то же происходит с тем, кто окунется в мир суфийских образов, скрыто или явно заполняющих книги, о которых говорилось выше. Тот, чье сердце откроется навстречу этой древней новизне и воспримет немеркнущий блеск иного бытия, почувствует себя обитателем уединенного острова в бушующем океане, а знание того, что где-то рядом есть еще такие же острова, дающие радость уединения другим, идущим по Пути обретения Истины, укрепят его веру в законность происходящего. Итак, чтобы стать суфием, следует искать знания и доверяться своему сердцу, открыв его для Всевышнего. Пребывая на своем острове одиночества мысли, суфий окружает свою обитель невидимой плотной завесой, чтобы вездесущее Зло не разрушило его мир. В то же время, это его уединение условно и вокруг него бушует океан страстей, поэтому суфий вырабатывает для себя свой стиль поведения, оберегающий его от мирских соблазнов, и здесь мы подходим к этике суфизма.

В основе суфийской этики лежит древняя мудрость, высказанная пророком Даудом (царем и великим поэтом Давидом) в его первой песне, продиктованной ему Всевышним:

«Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей».

Однако, в условиях «нормальной» жизни человеку трудно выполнить этот завет, поскольку люди, их стремления и их «собрания», как правило, не отвечают столь высоким нравственным требованиям. И если находящиеся в условиях умеренных режимов еще как-то могут удержаться от нежелательного общения или хотя бы уменьшить его объем, то при режимах тоталитарных или авторитарных, которыми управляют нечестивые, пользуясь для этого услугами грешных и которые стремятся сделать собрание развратителей обязательным для всей «массы» поголовно, такое «манкирование» «общественными обязанностями» практически невозможно. И тогда, чтобы выполнить предписание Баха ад-Дина – наружно пребывать среди толпы, а сердцем всегда с Предвечной Истиной, суфий одевает маску. Собственно, по своему личному опыту мы, люди минувшего века, жившие на «одной шестой части суши», помним, что при коммунистическом режиме все без исключения ходим в масках: те, кто был причастен к этому режиму телом и духом старались благообразием своих масок скрыть его гнусную сущность, а тот, кто был вынужден жить при ненавистном для него режиме, одевал маску, чтобы защитить свое сердце от его разлагающего влияния. Таким образом, в первом случае маска служила двуличию, на котором был основан гнусный режим, а во втором – защите от этих гнусностей.

Наличие маски не снимает ограничений с поведения суфия, внешне выглядящего «как все». Одно из таких ограничений – «карьерный аскетизм»: суфий обязан изгнать все формы и проявления тщеславия из своей души и не должен прилагать усилий, чтобы подняться по карьерной лестнице на следующую ступеньку, а если ему будет предложено повышение, то, прежде чем дать свое согласие, он должен тщательно обдумать последствия (в первую очередь – нравственные и моральные) от предлагаемого ему изменения статуса. В то же время суфий совершенно не стеснен с своих личных достижениях – он может быть известным и авторитетным специалистом, абсолютно избегая при этом рекламы и «работы локтями» в продвижении своих идей, ограничиваясь лишь их высказыванием, потому что и он сам, и его идеи всегда находятся в распоряжении Всевышнего, о воле Которого он узнает по Его знакам. Знаком обычно является какое-нибудь событие или происшествие в личной или непосредственно окружающей суфия жизни, происходящее в то время когда он должен принять для себя какое-нибудь решение или сделать выбор. Таким образом, знаки как бы играют роль критериев для определения правильного ответа в многокритериальных задачах с большой степенью неопределенности. Система таких знаков индивидуальна, и каждый суфий вырабатывает ее для себя на основе мистической информации, получаемой им при созерцании жизни.

Выбор «своего» знака из вороха случайной информации осуществляется суфием интуитивно, так как использование «научных» методов, например, теории вероятностей или теории возможностей, даже если он ими владеет, только усложняет дело и увеличивает неопределенность результатов. Стремление не пропустить знаки Всевышнего делает суфия, при всей отрешенности его души и сердца от обычных «человеческих» мирских забот, крайне внимательным ко всему, что вокруг него происходит.

Есть, правда, одна область человеческой, а вернее – околочеловеческой деятельности, даже прикосновение к которой для суфия категорически запрещено, - это идеологическое обслуживание в ролях всякого вида «прорабов духа» мерзопакостных режимов, вроде ушедшего в подполье советского «общественного устройства». Расскажу одну притчу: после окончания Второй мировой войны сошлись за бутылкой старые друзья. Один из них принадлежал к тем, кого вывезли вместе с военным заводом, чтобы далеко в Сибири в голоде и холоде «ковать победу». Другой – «оставанец» (так мы на нашей городской окраине называли тех, кто имел возможность миновать оккупацию, но, спрятавшись от тогдашних «поисковиков» в погреб, дожидался немецких недочеловеков в надежде на лучшую жизнь, чем в сталинском раю). После первого стакана наступил период откровенности, оставанец погрузился в воспоминания о своем оккупационном житье-бытье:

- Ну что тебе сказать? Держал я здесь при фрицах офицерский бордель. Деликатесов было ешь – не хочу, каждый день – с новой девкой, а то и с двумя, были бы силы и желание, но морально, конечно, было очень тяжело!

Эту притчу я всегда вспоминал, когда в девяностых и позднее читал откровения «властителей дум» советского периода, рассказывавших в каком тяжелом моральном состоянии они, зная, как страдает «простой» народ, между своими пропагандистскими путешествиями по Западной Европе и обеим Америкам, получив продуктовые пайки высшей категории, с «тяжелым сердцем» лизали зад советскую власть предержащим, за что удостаивались их негласного «высокого доверия».

Для суфия такая ситуация смерти подобна.

Поэтому я, например, к более-менее активной деятельности публициста и писателя обратился лишь в девяностых годах, будучи шестидесятилетним. Учитывая, что идеальное состояние для суфия – пребывание в полной неизвестности, деятельность эту я начал и продолжаю по сей день под псевдонимом. Вообще суфий-накшбанди, живущий в миру, представляет собой уникальный случай двойничества: если в литературных «парах» типа «Джекил-Хайд», «Голядкин-старший-Голядкин-младший» и т.п., один из двойников, составляющих эти сложные личности, является по сути дела накопителем-отстойником всех внутренних мерзостей, в них присутствующих, то в двойнике «сущность суфия – маска суфия» роль маски, как уже говорилось выше, совершенно иная. Маска призвана оберегать душу суфия от внешней мерзости, от угроз его интимной Вселенной, исходящих из окружающего мира. Поэтому в двойничестве суфия отсутствуют конфликт и альтернатива, и обе составляющие этого двойничества постоянно находятся в мире и согласии, помогая друг другу преодолевать жизненные невзгоды и находить выход из сложных ситуаций.

Вообще не следует забывать, что суфийский Путь очень отличается от земных путей-дорог. Этот земной путь, говорят, лучше других преодолевает человек, уверенный в своих силах, в своей удаче, в своей способности обойти, обогнать, а при случае и оттолкнуть или даже физически уничтожить мешающего его целям ближнего, не испытывая при этом никаких угрызений совести, поскольку ему кажется, что он уже Бога за бороду ухватил. Конечно, «победы» такого прыткого человека эфемерны, так как именно Бог со временем (а куда Ему торопиться!) все ставит на свои места.

Что касается суфия, то успехи его продвижения по Пути зависят от степени его неуверенности в своих возможностях не только подняться на следующую ступень (макаму), но и удержаться на той ступени, которой он уже достиг. Постоянная неуверенность стимулирует его усилия, направленные на совершенствование души и сердца, необходимое для следующего шага.

Если попытаться создать пространственную модель Пути, то ближе всех геометрических фигур его образу соответствует спираль, неизменно присутствующая в ранних формах творения. Недаром Набоков считал спираль «Одухотворением круга», поскольку круг в ней размыкался и терял свою порочность, а сама спираль становилась символом восхождения к вершине, являющейся точкой невозврата.

Обидеть истинного суфия невозможно, так как все направленные на него обиды принимает на себя царствующий в его душе Всевышний. Всевышний же решает судьбу обидчика, ибо Ему доступны все возможности – от вразумления до воздаяния. В «Моралиях» Плутарха есть очерк «Почему Божество медлит с воздаянием». Его стоит прочитать, потому что со времен Плутарха в подсознании человеческой популяции больших изменений не произошло.

Провозглашенное Баха ад-Дином, обязательное для суфия «одиночество в толпе» легко достижимо, но такое одиночество не всегда создает условия, необходимые для погружения в созерцание. Поэтому полное реальное одиночество является самым желанным состоянием для суфия, потому что в такие моменты Всевышний не только присутствует в его сердце, но и заполняет весь окружающий мир – зелень листвы, нежность трав, синеву неба, звон ручья, шум моря. Все это становится истинным миром суфия – его Вселенной. Нужно, чтобы время от времени «глаза поили душу красотой», как писал Ибн ал-Фарид, чтобы суфий мог повторить слова этого великого суфийского поэта:

Нигде и всюду мой незримый храм,

Я отдаю приказы всем вещам.

. . . . . . . . . . . . .

Я в сердцевине мира утвержден.

Я сам своя опора и Закон.

(пер. З.Миркиной)

^ Нищий духом осел-чиновник, «летящий в «Мерседесе», временный важный правитель, или «вождь», сопровождаемый свитой, мотоциклистами и воем сирен, какой-нибудь, с позволения сказать «олигарх» в «Бентли» ручной сборки или на собственной яхте величиной с линейный корабль и с другой стороны – червяки, копошащиеся в «битве за «место под солнцем» в жиже нечистот, заполняющих выгребную яму в дворовом сортире, для истинного суфия есть явление одного и того же порядка.

Все эти достижения, включая безвкусные «дворцы» и «поместья», обустроенные нуворишами из числа воров-миллиардеров и чиновников-взяточников для реализации того, что Эйнштейн называл «амбициями свиньи» лишь подтверждают духовное убожество и амебный примитивизм этих человекообразных существ, с наличием которых суфию приходится мириться в те мгновения, когда он не может полностью укрыться в своем мире, опустив завесу.

Различные «обращения» «духовных» и светских «вождей», «верховных главнокомандующих» и патентованных «властителей дум» к народам и человечеству для истинного суфия, свободного от груза имперских и псевдо-патриотических предрассудков, не равноценны даже комариному писку и менее значительны, чем кваканье лягушек или чириканье воробьев, не говоря уже о соловьиных трелях, потому что эти звуки природы рождаются и умолкают по воле Всевышнего. Что касается порождаемых сильными мира сего «исторических документов», то для истинного суфия они ценны лишь тогда, когда изложены на бумаге, пригодной для туалетных нужд.

Эта чиновно-воровская нечисть любит поговорить о том, что все, что они творят, есть «служение людям». Сущность этого «служения» состоящего в том, чтобы отобрать у людей последнее, изложена в суфийской притче Ходжи Наср ад-Дина:

«Жена Ходжи проснулась от странного шума, доносившегося с улицы, приближаясь к их скромному домику. Она растолкала спящего мужа и заставила его пойти посмотреть, что творится в окружающем мире. Ходжа накинул на плечи одеяло, вышел на улицу и, став у двери своего жилища, увидел, что по дороге несется толпа каких-то личностей, кричащих что-то неразборчивое. Когда эта орава мчалась мимо него, из нее высунулись чьи-то руки и сорвали с плеч Ходжи одеяло. Через несколько мгновений толпа исчезла вдали и производимый ею шум сначала ослабел и затем вообще затих.

- Ну что там было? – спросила жена, когда Ходжа, дрожа от ночной прохлады, вернулся в дом.

- Оказывается, что весь этот шум был из-за нашего одеяла, - ответил Ходжа».

В своих же отношениях с теми, кого вышеупомянутая орущая и напыщенная шваль, с шумом содрав с них одеяло, покровительственно именует «средними», «ничего не представляющими собой» людьми, «народом», «персоналом», «публикой», «гражданами», «толпой», «населением», «жителями и т.п., истинный суфий всегда сдержан и доброжелателен, по виду – он для них «свой», но мир его остается закрытым, и для них, поскольку его «одиночество в толпе» не должно нарушаться даже самыми достойными людьми.

Хочу обратить внимание на то, что объектами приведенной здесь филиппики являются только нищие духом представители так называемой «элиты». Дело в том, что по воле Всевышнего среди них может оказаться тайный суфий. Цели Всевышнего нам неведомы, но каждый суфий, где бы и среди кого бы он находился, постигает эти цели сердцем, избегая словесных формулировок, и в пределах дарованных ему свыше возможностей, поступает соответственно Его тайным призывам.

Суфизм возник в исламском мире, но чтобы почувствовать себя суфием не обязательно торжественно переходить в мусульманскую веру. Великий суфийский шейх ал-Хусейн ибн Мансур Халладж говорил: «Я глубоко размышлял над всеми религиями и нашел, что они – многочисленные ветви ствола, имеющего один корень. Не требуй от человека, чтобы он исповедовал определенную веру, ибо в этом случае он лишь отделится от своего прочного корня, а ведь сам корень ищет человека и указывает ему величие и значение всего, и лишь тогда человек их осознает».

Прежде всего, сказанное Халладжем относится к тем самым тысячам суфиев, постоянно существующим в мире, но не осознающим своего состояния. К таковым, безусловно, относился Эйнштейн, чей суфийский взгляд на жизнь отражен в словах: «Я никогда не принадлежал беззаветно ни стране, ни государству, ни кругу друзей, ни моей семье. Внешние условия всегда играли второстепенную роль в моих мыслях и чувствах… Еще юношей я уже ясно осознал бесплодность надежд и чаяний, исполнения которых большинство людей добивается всю жизнь». Это не что иное, как гимн суфийскому одиночеству! Если же говорить о его вере, то можно вспомнить другое его высказывание: «Связанная с глубоким чувством убежденность в существовании Высшего Разума, который обнаруживает себя в чувственно воспринимаемом мире, образует мое понятие Бога». Любой, даже самый «начинающий» суфий услышит в этих словах «зикр» - поминание Всевышнего, живущего в его собственном сердце.

В то же время, место рождения суфизма – мусульманский Восток – неизбежно будет оказывать влияние на мироощущение тех, кто осознанно приобщился к суфийскому образу жизни: эта его жизнь будет проходить в постепенном приближении к Корану, вовсе более глубоком проникновении в мир исламских ценностей. Эти превращения души для суфия-накшбанди, живущего в двух мирах, необязательно будут приводить к внешним изменениям в его отношениях к еде, питью, одежде и т.п. Чтобы сохранить духовную свободу при существовании в чуждом его внутреннему состоянию окружении, используется прием, именуемый в исламе «такийа» (араб. «осторожность») – благоразумное сокрытие своей веры при пребывании среди иноверцев и атеистов, вплоть до создания видимости следования правилам и принципам, господствующим в этом окружении. Даже четками, используемыми во многих случаях для защиты от житейской суеты, суфию лучше пользоваться в полном уединении.

В то же время человеческая природа в своей основе универсальна, несмотря на многообразие ее проявлений, и суфийские притчи в своей совокупности представляют собой уникальный инструмент познания, скрывающий за своей внешней простотой возможность эффективного анализа душевных движений, без которого немыслимо постижение структуры личности. И если бы европейские исследователи не пренебрегали суфийским знанием, то многие загадки характеров и поступков тех, чьи образы и жизнеописания сохранила история, были бы разгаданы и убедительно объяснены.


* * * * * * *



  1   2




Похожие:

Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconШейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури > Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ
В этом рассказе отразились реалии советс­кого времени. Возможно, сейчас бессмертный Ходжа Насреддин уже ведет свои беседы с олигархами,...
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconЛео Яковлев история омара хайяма, рассказанная им самим
«Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказанная им самим», в которой делается попытка объяснить и увязать практически все без исключения...
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconОмар Хайям Рубаи. Полное собрание
Омара Хайяма. В ней развенчивается привычный образ Хайяма, сложившийся в Европе за полтора столетия, и читателю предлагается открыть...
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconДокументи
1. /_Лео Яковлев, История Омара Хайяма, рассказанная им самим.doc
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconОмар Хайям(1048-1131)
Одним из крупнейших средневековых алгебраистов был персидский и таджикский ученый и поэт Омар Хайям. Он родился в 1048 в семье ремесленника...
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconСписок математических трактатов Омара Хайяма
Каспийского моря. В настоящее время большая часть Хорасана с городами Мешхед и Нишапур является одноименной провинцией Ирана, северная...
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconМ. А. Шолохов (11(24) мая 1905 – 21 фев. 1984)
Хронологическая часть // Михаил Шолохов: Летопись жизни и творчества: (материалы к биографии) / Сост. Н. Т. Кузнецова. —2005 г
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconМосква — Санкт-Петербург «диля» жизнеописание имама ал-бухари
Имя имама — Мухаммад ибн Исма'йл ибн Ибрахйм ибн ал-Мугйра ал-Бухарй ал-Джу'фи; его кунья2 — Абу 'Абд Аллах
Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconОмар Хайям Рубайят

Шейх Омар Хайям Хронологическая канва жизни и творчества Гийас ад-Дина Абу-л-Фатха Омара Ибн Ибрахима ал-Хайями ан-Найсабури. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказ iconТема: Формула коренів квадратного рівняння. Рубаї Омара Хайяма Мета уроку
Мета уроку: домогтися засвоєння учнями змісту поняття дискримінант квадратного рівняння, формули дискримінанта, формули дискримінанта,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©cl.rushkolnik.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы