Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай icon

Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай

НазваниеХаруки Мураками Медленной шлюпкой в Китай
страница1/9
Дата конвертации19.01.2013
Размер1.29 Mb.
ТипРассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

Харуки Мураками: «Медленной шлюпкой в Китай»

Харуки Мураками
Медленной шлюпкой в Китай






Edward Gudkov (GooDCoFF)


«Медленной шлюпкой в Китай / Харуки Мураками; [пер. с яп. А. Замилова]»: Эксмо; Москва; 2006

ISBN 5-699-18124-5

Оригинал: Haruki Murakami, “Chugoku-yuki no suro boto”, 1983

Перевод: Андрей Замилов


Аннотация



«Медленной шлюпкой в Китай» — первая книга короткой прозы японского классика современной мировой литературы Харуки Мураками. «В ней представлена большая часть того, что можно назвать моим миром », — говорил об этой книге сам автор. Безумный стилистический фейерверк, пронзительная нежность, трагизм и юмор мировосприятия, романтический сюрреализм будущего автора «Хроник Заводной Птицы» и «Послемрака» — впервые на русском языке.

^

Харуки Мураками

Медленной шлюпкой в Китай




Медленной шлюпкой в Китай



На шлюпку в Китай

Я тебя посажу,

Чтоб остаться с тобою вдвоем...1

Старая песня

1



Когда я впервые познакомился с китайцами?

Рассказ мой начинается с этой археологической проблемы. Всевозможные раскопки обзаводятся бирками, сортируются и анализируются.

И все же — когда я впервые познакомился с китайцами?

Наверное, в 1959 или 1960-м. Разницы нет. В том или ином году — отличие невелико. А если быть точным — ничтожно. Для меня оба эти года — что близнецы-уродцы в плохо сидящей одежде. И если бы в реальности можно было сесть в машину времени и вернуться туда, мне бы пришлось попотеть, чтобы отличить один год от другого.

Но даже при этом я терпеливо продолжаю работу. Раскоп ширится, новые артефакты, хоть и в скромных количествах, но появляются.

О! Точно! В том году чемпионский титул в тяжелом весе оспаривали Йоханссон и Петерссон. А раз так, достаточно пойти в библиотеку и проверить спортивную рубрику в старых газетных подшивках. Тут-то все и выяснится.


На следующее утро я сел на велосипед и поехал в ближайшую муниципальную библиотеку. Сбоку от входа в здание почему-то располагался курятник, где пять куриц завершали то ли поздний завтрак, то ли ранний обед. Погода была великолепной, и, прежде чем войти, я присел на плоский камень перед курятником — выкурить сигарету. А пока сигарета курилась, я неотрывно наблюдал, как птицы едят. Куры неугомонно клевали зерно. Они это делали так суетливо, что походило на древние кадры дерганой кинохроники.

После выкуренной сигареты во мне что-то однозначно изменилось. Почему — не знаю. Однако не понимая, что именно, отвлекшись от пяти куриц и одной сигареты, такой весь новоиспеченный, я очертил перед собой две проблемы.

Первая: кого интересует точная дата моей первой встречи с китайцами?

Вторая: что мы — я и подшивка старых газет на столике в читальном зале — еще должны между собою понять в этот солнечный день?

Резонные проблемы. Перед курятником я выкурил еще одну сигарету, затем сел на велосипед и попрощался и с курами, и с библиотекой. Потому как нет имени у парящей в небе птицы, у моей памяти нет дат.

Впрочем, дат нет фактически у всей моей памяти. Память у меня неточна. Порой из-за этой неточности я ловлю себя на мысли, что должен кому-то и что-то объяснить. Но когда дело доходит до объяснения — не знаю, что именно. По-моему, точно понимать, что может объяснить неточность, — маловероятно.

Как бы то ни было, память моя поэтому жутко туманна, если так можно сказать. Начало стремится назад, конец метит вперед, меняются местами мысли и факты, иногда смешиваются мой личный и какой-то посторонний взгляд. Такое даже памятью назвать уже нельзя. Поэтому за все свои школьные годы (шесть странно-печальных лет послевоенной демократии, империя уже закатилась) точно я могу вспомнить всего два события. Первое — эта история с китайцами, еще одно — бейсбольный матч в какие-то летние каникулы. Тогда я играл в центре, и в третьем иннинге у меня случилось сотрясение мозга. Случилось, разумеется, не на ровном месте. Для матча нашей команде выделили только угол стадиона старшей школы, что и стало главной причиной моего сотрясения. Короче, преследуя со всех ног улетающий за мою базу мяч, я ударился лицом о столб баскетбольного щита.


Открыв глаза, я понял, что лежу на скамье под какой-то полкой с виноградом, день клонится к закату; первое, что я почувствовал, — свежесть воды, окропившей сухое бейсбольное поле, и запах новой кожи от перчатки, подложенной мне под голову. И вялую боль в виске. Я что-то бормотал. Не помню. Потом приятели рассказали мне, пряча глаза, что именно. Вот что я говорил:

— ^ Все в порядке — если стряхнуть пыль, есть еще можно.

Откуда взялась эта фраза, до сих пор не могу понять. Видимо, приснилась. Может, это был сон, в котором я нес хлеб для обеда нашего класса и на лестнице упал, растеряв весь хлеб? Больше из этих слов я ничего представить себе не могу.

Эта фраза по сей день — спустя двадцать лет — не выходит у меня из головы.

^ Все в порядке — если стряхнуть пыль, есть еще можно.

И вот, удерживая эти слова в голове, я думаю о своем существе, о том пути, который мне необходимо пройти. Еще я думаю о той точке, к которой, в конечном итоге, естественным образом сводятся все мысли, — о смерти. Размышления о смерти для меня — как минимум, занятие жутко созерцательное. И смерть почему-то напоминает мне о китайцах.

2



В ту начальную школу для китайских детей, расположенную у сопок портового города (название школы я напрочь забыл, поэтому для удобства буду называть ее китайской; это, конечно, странное название, но, думаю, меня простят), я попал, потому что в ней назначили проведение подготовительного теста. Школ отобрали несколько, но из нашей на тест в китайскую отправили меня одного. Причины не знаю. Скорее всего, какая-нибудь канцелярская ошибка. Из нашего класса всех направили в ближайшую к нам школу.

Я останавливал всех подряд и расспрашивал об этой школе. Но никто ничего о ней не знал. Говорили только, что ехать до нее полчаса на электричке. А поскольку тогда я один никуда еще не ездил на электричках, то для меня поездка эта стала равносильна путешествию на край света .

Китайская школа на краю света.

* * *


Через две недели, в воскресенье утром я в страшно мрачном настроении наточил дюжину новых карандашей и, как было велено, уложил в полиэтиленовую сумку бэнто2 и тапки. Осенний день был солнечный и даже несколько жарковатый. Мать заставила меня надеть толстый свитер. Я один сел в электричку и, чтобы не проехать нужную станцию, стоял всю дорогу у двери, внимательно разглядывая пейзажи за окном.

Я сразу узнал школу — даже не глядя на оборот экзаменационной карточки, где напечатали схему. Нужно было просто идти вслед за группой школьников, чьи сумки тоже раздувались от обедов и тапок. Колонны десятков, сотен школьников двигались в одном направлении по крутому склону. Странная картина. Они не пинали на ходу мячи, не срывали кепки у малышей — просто молча шли вперед. Их фигуры мне напомнили неравномерное вечное движение. Взбираясь по склону, я продолжал обливаться потом в толстом свитере.


Вопреки моим смутным представлениям, снаружи китайская школа мало чем отличалась от нашей; было видно, что со временем она тоже теряет лоск. Темные и длинные коридоры, застойный воздух... За две последние недели школа эта занимала все мои мысли, но увиденное меня разочаровало. Проходишь в изящные ворота — и перед тобой длинный изгиб мощеной тропинки среди кустиков, а на чистой воде пруда перед входом играют яркие лучи утреннего солнца. Вдоль школы в ряд высажены деревья, и на каждом — бирка с пояснением на китайском. Некоторые иероглифы я знаю, некоторые нет. Перед зданием — двор с квадратной спортивной площадкой, в углах которой непременно что-нибудь стоит: чья-то статуя, белый метеоящик, железный шест.

Я, как велели, переобулся на входе, как велели, прошел в класс. В светлой комнате ровными рядами стояли сорок аккуратных парт с откидными крышками, и на каждой клейкой лентой были прикреплены листки бумаги с номерами. Мое место оказалось в первом ряду у окна, точнее — самый первый номер в этом классе.

Доска была совсем новая, темно-зеленая, на кафедре — коробка с мелом и ваза, а в вазе — один цветок хризантемы. Все чистое и аккуратно расставлено. На пробковой доске на стене — ни чертежей, ни сочинений. Может, все это специально сняли, чтобы нам не мешало? Я сел на стул, выложил пенал и подстилку, подпер руками щеки и закрыл глаза.

Инспектор с пачкой листков для ответов под мышкой вошел в класс через пятнадцать минут. На вид ему было не больше сорока, он слегка прихрамывал и как бы подволакивал левую ногу. Левой рукой инспектор опирался на трость. Похожую на те, из дерева сакуры, грубой работы, что продаются в сувенирных магазинах предгорий. Хромота инспектора выглядела так естественно, что бросалась в глаза лишь простота трости.

Сорок учеников начальных школ, глядя на инспектора, точнее — на листки для ответов, угомонились.

Поднявшись на кафедру, инспектор прежде всего положил пачку на стол, затем, тихо звякнув, сунул трость под мышку, проверил, нет ли отсутствующих, откашлялся и вскользь бросил взгляд на часы. После чего, опираясь на стол руками, словно поддерживая себя, поднял голову и уставился в угол потолка.

Молчание.

Тишина длилась пятнадцать секунд. Напряженные школьники, затаив дыхание, впивались глазами в листки на столе, пока хромой инспектор неотрывно смотрел в угол. Он был в светло-сером пиджаке, белой рубашке, галстук такой блеклый, что отведи взгляд — и тут же забудешь и цвет, и рисунок. Инспектор снял очки, не спеша протер линзы платком с обеих сторон и вернул очки на переносицу.

— Я назначен инспектором на ваш тест. Когда вам раздадут листки, оставьте их перевернутыми обратной стороной. Не вздумайте переворачивать без команды. Руки положите на колени. Когда я скажу «да» — приступите к заданию. За десять минут до окончания я скажу «осталось десять минут». Еще раз проверите, нет ли мелких ошибок. Когда я опять скажу «да» — конец. Перевернуть листки лицом вниз и положить руки на колени, ясно?

Молчание.

— Не забудьте также написать свое имя и экзаменационный номер.

Молчание.

Он еще раз взглянул на часы.

— А теперь есть еще десять минут. За это время мне хотелось бы с вами немного поговорить. Расслабьтесь.

В классе выдохнули.

— Я — учитель из этой школы, китаец.

* * *


Да, так я впервые познакомился с китайцем.

Но на китайца он совсем не походил. И это естественно. До тех пор я китайцев не видел ни разу.

— В этом классе, — продолжал он, — изо всех сил учатся такие же, как и вы, китайские школьники примерно одного с вами возраста... Как вы знаете, Китай и Япония — соседи. А чтобы все жили хорошо, прежде всего должны дружить соседи. Ведь так?

Молчание.

— Конечно, у двух наших стран есть что-то общее что-то отличается. Есть то, в чем мы понимаем друг друга. Кое в чем — нет. Ведь такое бывает и у вас с друзьями. Какими близкими бы ни были друзья, есть то, что и они понять не могут. Верно? Тоже самое возникает между нашими странами. Но мы верим, что если стараться, мы непременно станем ближе друг другу. Но для этого мы должны прежде всего друг друга уважать. И это... первый шаг.

Молчание.

— Представьте себе. Если в вашу школу придет на тест много китайских детей. Так же, как это сейчас делаете вы, за ваши парты сядут китайские дети. Задумайтесь.

Недоумение.

— Утром в понедельник вы приходите в школу, садитесь на свои места. И вдруг замечаете, что столы исписаны каракулями и поцарапаны, по стульям размазана жвачка, нет одного из двух ваших тапок тапок в парте. Что вы при этом почувствуете?

Молчание.

— Например, вы, — показал он на меня. Видимо, потому, что у меня был первый номер. — Вам это понравится?

Все посмотрели на меня.

Я, покраснев, замотал головой.

— Вы можете уважать китайцев?

Я кивнул.

— Поэтому, — он обернулся прямо ко мне; все взгляды наконец-то вернулись к кафедре, — писать на партах, размазывать по стулу жвачку, трогать вещи в партах нельзя. Понятно?

Молчание.

— Китайские школьники отвечают лучше вас.

— Да , — ответили хором сорок учеников. Точнее — тридцать девять. Я даже не смог раскрыть рта.

— А теперь поднимите головы и наберите воздух полной грудью.

Мы подняли головы и набрали воздух полной грудью.

— Уважайте себя.


Результаты теста двадцатилетней давности я забыл напрочь и помню лишь фигуры шагающих по склону школьников и того китайского учителя.

Спустя шесть-семь лет в такой же ясный приятный день я — выпускник старшей школы — шел с одноклассницей по тому же склону. Я был в нее влюблен. Что она думала обо мне, я не знаю. В любом случае, это было нашим первым свиданием. Мы вместе сходили в библиотеку и теперь возвращались. По пути зашли в кафе на склоне и выпили кофе. Там я рассказал ей историю о китайской школе. Когда я закончил, она захихикала:

— Поразительно! Я тоже сдавала тест в тот же день и в том же месте.

— Да ну?

— Правда! — Одноклассница налила сливки в тонкую чашку. — Только класс был другой. У нас такого монолога не было.

Она взяла чайную ложечку и, как бы заглядывая в чашку, несколько раз помешала кофе.

— У вас инспектором был китаец?

Она покачала головой:

— Не помню. Еще бы, я о таком даже не думала.

— А на парте писала?

— На парте?

— Каракули.

Она задумалась, прижавшись губами к краю чашки.

— Слушай, не помню, давно это было. — И она слегка улыбнулась.

— А помнишь, какие красивые были парты — они прямо сверкали? — спросил я.

— Да, пожалуй, так оно и было, — вроде безучастно ответила она.

— Как бы это сказать... По всему классу стоял запах тишины ... Нет, правда, словно какая-то вуаль тонкая. И вот... — Я задумался, держа в руке ложку. — Сорок столов, все сверкают, доска тоже красивая такая, зеленая.

Мы немного помолчали.

— Не рисовала на парте? Или не вспомнишь?

— Нет, не вспомню, — засмеялась она. — Конечно если вдуматься, я могла так сделать... Просто давно это было...

Пожалуй, ее слова звучали разумнее моих: кто помнит, что мог написать на парте столько лет назад. Дело давнее, да и какая теперь разница.

Проводив ее до дома, в автобусе я закрыл глаза и попытался представить себе одного китайского мальчика. Который в понедельник утром обнаружил на своей парте чьи-то каракули.

Молчание.

3



Старшая школа находилась в портовом городе, поэтому меня окружало довольно много китайцев. Китайцы — но от нас почти ничем не отличаются. При этом у нас с ними тоже нет каких-либо общих ярко выраженных особенностей. Каждый сам по себе, они очень разные, и в этом смысле мы с ними абсолютно одинаковы. Я считаю, что индивидуальность каждого человека превосходит всякие категории и общие соображения.

В моем классе тоже было несколько китайцев. Кто-то мог похвастать успехами, кто-то нет; были среди них жизнерадостные, но были и нелюдимы. Некоторые жили чуть ли не во дворцах, а некоторые ютились в однокомнатных квартирках. Люди все разные. Но ни с кем из них я особенно близок не был. Характер такой — я редко схожусь с людьми, кто бы там ни был. И с японцами, и с китайцами, и со всеми остальными.

С одним из тех китайцев я случайно встретился спустя десять лет, но об этом лучше рассказать позже.

Действие переносится в Токио.

* * *


Вторым для меня по порядку китайцем — за исключением тех одноклассников из Поднебесной, с которыми мне так и не удалось подружиться, — стала молчаливая студентка, с которой я познакомился на втором курсе, подрабатывая после занятий. Ей, как и мне, было девятнадцать, щупленькая, вполне могла считаться красавицей. Мы проработали вместе три недели.

Она работала с большим желанием. Под ее влиянием я тоже старался не ударить в грязь лицом, но если смотреть в корень, мне казалось, что наши стили работы различались по качеству. Мой принцип заключался в следующем: «Как минимум, если что-то делать, есть смысл делать это с огоньком». Тогда как ее энтузиазм был ближе к основам человеческого бытия. Толком объяснить я не могу, но в ее рвении ощущалась странная настойчивость, будто само рвение это с трудом, но поддерживает окружавшую ее повседневность. Поэтому даже темп работы у большинства людей не совпадал с ее темпом, что очень их злило. Работать с ней без ссор мог один я.

Но при этом и близкими наши отношения назвать было нельзя. Первый настоящий разговор случился у нас всего через неделю после начала работы. Ближе к концу того дня она впала на полчаса в панику. С ней такое случилось впервые. Началось все с небольшй оплошности, которая разбухла у нее в голове и превратилась в непоправимый гигантский хаос. Все это время она стояла как остолбеневшая, не проронив ни единого слова. Будто в ночном море медленно тонул корабль.

Я прекратил работу, усадил ее на стул, по одному расцепил сжатые пальцы и напоил ее кофе. Затем объяснил, что ничего плохого не произошло. Ошибка не смертельная, если переделать все с самого начала, много времени это не займет. Выпив кофе, она слегка успокоилась.

— Извини.

— Нет проблем.

После этого мы немного поболтали. Она сама сказала, что китаянка.


Мы работали в темном и тесном складе одного крошечного издательства. Простая и очень скучная работа. Я принимаю лист заказа и несу необходимое количество книг к выходу. Она обвязывает их и отмечает в книге учета. Вот и вся работа. Отопление там никто подключать не собирался, и, чтобы не замерзнуть насмерть, нам все равно приходилось постоянно двигаться.

В обеденный перерыв мы выходили на улицу, ели горячий обед и остаток времени, греясь на солнышке, читали газеты и журналы. Иногда, если возникало желание, болтали. Ее отец держал в Иокогаме маленькую фирму по импорту — в основном, завозил из Гонконга одежду на распродажи. Китаянка по происхождению, моя коллега родилась в Японии, и никогда прежде не бывала ни в Китае, ни в Гонконге, ни на Тайване. Училась в обычной японской, а совсем не китайской школе. Поступив в женский институт, мечтала в будущем стать переводчицей. Жила со старшим братом в квартире на Комагомэ3. По ее словам — «нежданно свалившись ему на голову». Ужиться с отцом она не смогла Вот что мне удалось вкратце о ней узнать.

Заканчивались две недели марта, омываемые холодным дождем вперемешку с мокрым снегом. В конце последнего дня работы я получил в бухгалтерии расчет и пригласил девушку в дискотеку на Синдзюку, где несколько раз бывал и раньше.

Секунд пять она стояла, наклонив голову набок, но затем согласилась.

— С удовольствием. Только я ни разу не танцевала.

— Это просто.


Прежде всего мы пошли в ресторан, съели пиццу, запивая ее пивом, потом часа два потанцевали. В наполненном приятным теплом зале стоял запах пота и духов. Вспотев, мы возвращались на свои места и пили пиво, пот высыхал, и мы опять танцевали. Иногда мелькала вспышка, в свете которой девушка была прекрасна, будто на фотографии в старом альбоме.

Через некоторое время мы вышли на улицу. Ветер мартовской ночи был прохладен, однако в нем чувствовалось приближение весны. Мы еще не остыли после танцев, а потому пустились бродить по городу, держа куртки в руках. Заглянули в галерею игровых автоматов, выпили по чашке кофе, потом опять бродили. Весенние каникулы4 едва перевалили за середину, а нам было всего девятнадцать. Скажи мне кто-нибудь: иди, — и я мог бы пойти хоть на край земли.

Часы показывали двадцать минут одиннадцатого, когда моя спутница сказала:

— Мне пора. До одиннадцати нужно быть дома.

— Что, так строго?

— Да, братец сказал.

— Не забудь туфельки.

— Туфельки? — Секунд через пять-шесть она смущенно засмеялась. — В смысле — Золушка? Не бойся, не забуду.

Мы поднялись по лестнице вокзала Синдзюку и сели на скамейку.

— Можно тебя пригласить еще?

— Да, — прикусив губы, несколько раз кивнула она. — Я не против. Ничуть.

Я спросил у нее номер телефона и записал его на обратной стороне спичечной коробки из дискотеки. Подошла электричка, я посадил ее в вагон и попрощался:

— Классно провели время, спасибо тебе. Пока.

Захлопнулись двери, состав тронулся. Я закурил и подождал, когда вагоны минуют платформу.


Прислонившись к столбу, я докурил сигарету. А пока курил, не знаю, почему, но поймал себя на мысли, что странно взволнован. Я затоптал окурок и вынул новую сигарету. Звуки города растворялись в темноте. Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и медленно покачал головой. Но так и не успокоился.

В принципе, ничего плохого. Пусть и не мастерски, но для первого свидания я вел себя вполне достойно. По крайней мере, все сделал по полной программе.

Но даже так что-то не шло из головы. Что-то мизерное, такое даже не выразишь словами. Это что-то где-то явно было утеряно. И я это понимал. Что-то утеряно.

Потребовалось пятнадцать минут, чтобы понять что же это такое. В конце я сделал непростительную ошибку. Дурацкую и бессмысленную. По части бессмысленности эта ошибка — чистый гротеск. Короче, я посадил ее на кольцевую линию Яманотэ не в ту сторону.

Зачем я это сделал, сам не пойму. Мое общежитие — на Мэдзиро, поэтому ей можно было сесть со мной в один поезд. Пиво? Может, оно? Или просто моя голова переполнилась собственными проблемами? Как бы там ни было, что-то повернулось не туда. Вокзальные часы показывали без четверти одиннадцать. К сроку она не поспеет, если не заметит мою ошибку и не пересядет на обратное направление... Пожалуй, не пересядет, смутно догадался я. Пусть даже заметит сразу. Даже не так — пусть даже заметила до того, как двери захлопнулись.


Она вернулась на станцию Комагомэ в десять минут двенадцатого. Я стоял у лестницы. Посмотрела на меня и бессильно улыбнулась.

— Ошибся, — сказал я ей. Она молчала. — Не знаю почему, но ошибся. Бес попутал.

— ............

— Вот и ждал. Решил извиниться.

Сунув руки в карманы, она поджала губы:

— Что, правда, ошибся?

— Что значит — «правда»?.. Конечно, иначе так бы не вышло.

— Я думала, ты специально.

— Кто, я? — Что она хотела этим сказать, я не знал. — Почему ты думаешь, что я на такое способен?

— Не знаю.

Казалось, ее голос сейчас угаснет. Я взял ее за руки, посадил на скамейку, сам уселся рядом. Она вытянула ноги и пристально смотрела на носки белых туфелек.

— Почему ты подумала, что я это сделал нарочно? — еще раз спросил я.

— Думала, ты рассердился.

— Рассердился?!

— Да.

— Почему?

— Ну... я ведь сказала, что пора домой.

— Что со мной станет, если я буду сердиться всякий раз, когда девчонка уходит домой?

— Или же тебе со мной было неинтересно.

— Да ну! Это же я тебя пригласил.

— Но было скучно. Правда?

— Ничего не скучно. Очень даже интересно. Я не вру.

— Врешь. Разве со мной может быть интересно? Тебе, наверное, очень хотелось ошибиться, вот ты и ошибся.

Я вздохнул.

— Не бери в голову, — сказала она. — Со мной так не в первый раз. Боюсь, что и не в последний.

Из ее глаз скатились на куртку две слезинки.

Как быть, я представить себе не мог. Мы просто сидели и молчали дальше. Миновало несколько поездов, выплевывая на перрон пассажиров. Те пропадали наверху лестницы, и опять водворялась тишина.

— Оставь меня, пожалуйста.

Я молчал, не в силах что-либо сказать.

— Нет, правда, — продолжала она. — Если честно, мне было с тобой очень приятно. Давно так не было. Поэтому приятно вдвойне. Хотелось верить, что все будет хорошо. Даже когда ты посадил меня не в тот поезд, я подумала: ну и ладно. Какая-нибудь ошибка, а ты...

Она замолчала. Слезы капали на куртку, на ткани расплывались темные пятна.

— Но когда поезд проехал Токийскую станцию, мне все стало противно. Я не хочу, чтобы со мной так обходились. Я не хочу видеть сны.

Так долго она говорила впервые. А когда замолчала, между нами повисла долгая пауза.

— Извини, я был не прав.

Леденящий ночной ветер растрепал вечерний выпуск газеты и погнал ее на край платформы.

Моя соседка откинула намокшую от слез челку вбок и улыбнулась:

— Ладно. Если разобраться, меня здесь быть не должно.

Здесь — это где? В Японии или на блуждающей в мрачном космосе глыбе гранита — я не знал. Я молча взял ее руки и положил себе на колени, мягко прижав своими. Ладони у нее были теплые и влажные. От этого тепла растаяли какие-то давние воспоминания. И я решительно заговорил:

— Слушай, может нам попробовать начать все с начала. Действительно — я тебя почти не знаю. Но хочу узнать. И мне кажется, чем глубже я тебя узнаю, тем больше ты мне будешь нравиться.

Она не ответила ничего, и только ее пальцы едва шевельнулись в моих руках.

— У нас должно все получиться, — сказал я.

— Думаешь?

— Пожалуй. Обещать не могу. Но постараюсь. Я хочу стать честнее.

— А мне... что мне нужно делать?

— Встретиться со мной завтра. Идет?

Она молча кивнула.

— Я позвоню.

Она вытерла кончиками пальцев остатки слез, сунула обе руки в карманы и сказала:

— Спасибо. И прости меня за все.

— Тебе не за что извиняться. Ошибся ведь я.

И мы расстались. Я остался сидеть на скамейке, вынул последнюю сигарету и выбросил опустевшую пачку в урну. Стрелки часов подбирались к полуночи.


Я понял вторую ошибку, совершенную в ту ночь, лишь спустя девять часов. Очень глупая и роковая оплошность. Вместе с пустой сигаретной пачкой я выбросил в урну спички с номером ее телефона. Ни в рабочем журнале, ни в телефонном справочнике его не было. То была наша последняя встреча с ней.

Она стала вторым китайцем в моей жизни.

4




^ Рассказ о третьем китайце


Он, как я уже говорил, был моим школьным приятелем. Другом моего друга. Мы виделись несколько раз.

В наших встречах не было ничего драматичного. Они не так случайны, как встреча Ливингстона и Стэнли5, не так трагичны, как встреча генерала Ямасита и генерал-лейтенанта Персивала6, не так триумфальны, как встреча Цезаря со Сфинксом, не так страстны, как встреча Гёте и Бетховена.

Если и осмелюсь привести исторический пример (хотя впору усомниться в самой его историчности), наиболее подойдет встреча двух солдат в одном из ожесточенных боев Тихоокеанской войны, о котором я когда-то читал в детском журнале. Один из солдат — японец, другой — американец. Отставшие от своих отрядов, они вдруг чуть ли не столкнулись лбами на поляне в джунглях. Вскидывать оружие времени не было, и они растерянно смотрели друг на друга, пока один из них (интересно, кто?) внезапно не поднял вверх два пальца — а это, как мы знаем, приветствие у бойскаутов. Так вот: второй ответил ему тем же, и они, так и не вскинув оружия, молча разошлись каждый в свою сторону.


Мне исполнилось двадцать восемь. Шестой год после моей женитьбы. За это время я похоронил трех кошек. Испепелил несколько надежд, завернув несколького горестей в толстый свитер, предал их земле. И все это — в необъятном гигантском городе.

Стоял морозный, словно окутанный тонкой пеленой декабрьский полдень. Так безветренно, что холод пробирает до костей. И даже проблески солнца не могли прогнать темно-серую тень, покрывавшую город. На обратном пути из банка я зашел в укромное кафе-стекляшку на улице Аояма, заказал кофе и стал листать только что купленную книжку. Насладившись первыми страницами, поднял взгляд на дорогу, всматриваясь в вереницу ползущих автомобилей, затем опять углубился в книгу.

— Привет, — сказал он и назвал мое имя. — Я не обознался?

Я удивленно поднял глаза и кивнул. Лицо незнакомое. Примерно моего возраста, прилично одет — ладное синее пальто, галстук в тон, при этом все производит впечатление легкой поношенности. То же касалось и взгляда: если присмотреться, чего-то не хватало на ухоженном лице, в котором нагромоздились несуразные, собранные по случаю фрагменты. Будто разнокалиберная посуда на импровизированной вечеринке.

— Ничего, если я присяду?

— Пожалуйста, — ответил я. А что еще в такой ситуации скажешь? Он сел напротив, достал сигареты и зажигалку, но, не прикуривая, положил на стол.

— Не припоминаешь?

— Нет, не помню, — беспомощно признался я, расставшись с надеждой что-либо вспомнить. — Извини, но так со мной постоянно — с трудом вспоминаю лица.

— Стремишься забыть прошлое? Вот что это такое. Видимо, подсознательно.

— Может, и так, — согласился я. Пожалуй, так оно и есть.

Когда официантка принесла воды, он заказал кофе по-американски, попросив сделать послабее.

— Желудок болит. Вообще-то врач запрещает и кофе, и курево, — лукаво улыбнулся он. Затем повертел в руках сигаретную пачку. — Вот такие, брат, дела. Кстати, к нашему прошлому разговору. Я помню все прошлое абсолютно точно так же, как ты его забываешь. Странное дело, да? И чем больше силюсь хоть как-то забыть, тем явственней вспоминаю разные факты. Прямо беда...

Какая-то часть моего сознания противилась такому поползновению на мое личное время, но другую его ораторские приемы увлекли.

— Явственно вижу все, что было тогда. Начиная с погоды, температуры воздуха — вплоть до запаха. Иногда сам не могу понять, где же я настоящий? А с тобой такое бывало?

— Нет, не бывало, — не умышленно, но при этом холодно ответил я. Однако собеседник мой не показал виду. Несколько раз довольно кивнул и продолжил:

— Вот почему я помню тебя так отчетливо. Шел по улице, бросил взгляд за стекло — и сразу все понял. Я ни от чего не отвлекаю?

— Нет, вот только я вспомнить никак не могу. Ты, конечно, извини...

— Ничего, я сам виноват — морочу тебе голову. Не переживай. Придет время вспомнить — всплывет в памяти само. Дело такое.

— Может, скажешь, как тебя зовут? А то я ребусы не люблю.

— Причем тут ребус? Считай, что у нынешнего меня нет имени. Раньше было... незапятнанное такое, лучезарное. — Он добродушно улыбнулся. — Вспомнишь его — хорошо, нет — тоже ничего. По правде говоря, мне все равно.

Принесли кофе, он стал прихлебывать, но, казалось, без особого наслаждения. Я не смог уловить в его словах смысла.

— Слишком много воды утекло под мостом. Ну, помнишь, в учебнике по английскому... в старших классах?

— В старших классах?

— Как много может измениться за какие-то десять лет. Разумеется, нынешний я существует благодаря тому мне десятилетней давности, но ощущения этого у меня нет. Будто где-то мое нутро подменили. Что думаешь?

— Не знаю.

Он скрестил руки и прочнее уселся на стуле. На этот раз выражение его лица недоумевало: дескать, а это еще почему?

— Ты женат? — не меняя позы, спросил он.

— Да.

— Дети есть?

— Нет.

— А у меня есть — мальчик.

Разговор о детях на этом иссяк, и мы замолчали. Стоило мне взять в руку сигарету, как он моментально поднес зажигалку.

— Кстати, а чем ты занимаешься?

— Мелкой торговлей, — ответил я.

— Торговлей? — отвесив челюсть, спросил он после немой паузы.

— Так, ничего особенного, — попытался увильнуть я.

— Странно, по тебе не скажешь, что ты торгуешь, — не твое это.

— Да ну?

— Ты ж еще в те времена читал сплошные книжки — удивленно продолжал он.

— Книжки, скажем, я и сейчас читаю, — с ухмылкой пробормотал я.

— А энциклопедию?

— Что... энциклопедию?

— Имеешь?

— Нет, — ничего не понимая, покачал я головой.

— Ты не читаешь энциклопедию?

— Почему? Попадает под руку — читаю.

— Дело в том, что я сейчас занимаюсь продажей энциклопедий.

Наполовину занимавший меня интерес к этому человеку моментально исчез. Я вздохнул и затушил сигарету. Даже вроде бы слегка покраснел:

— Нельзя сказать, что не хочется, но я едва начал возвращать долги.

— Ладно, перестань. Не скромничай. Я тоже бедный. Так же смотрю на небо, обращаясь к богу. К тому же, я совсем не собирался тебе эту энциклопедию всучивать. По правде говоря, мне можно не продавать японцам. Такое вот решение.

— Японцам?

— Да, я специализируюсь на китайцах. Выписываю из телефонной книги живущие в Токио китайские семьи и все их обхожу. Не знаю, чья это мысль, но вполне удачная. Продажи тоже неплохие. Стоит лишь позвонить в дверь и протянуть визитную карточку. Нечто вроде братской дружбы...

Что-то внезапно зашевелилось в мозгах.

— Вспомнил!

— Да ну?

Я назвал вдруг пришедшее на ум имя, и оказалось — точно: китаец, мой товарищ по старшей школе.


— Как получилось, что я начал продавать энциклопедии соотечественникам, ума не приложу.

Разумеется, не знал об этом и я. Насколько помню, он был неплохо воспитан и оценки имел выше, чем у меня. Пользовался успехом у девчонок.

— Это долгая, мрачная и банальная история. Лучше тебе ее не знать, — сказал он.

Я молча кивнул.

— Почему я тебя окликнул? Что-то нашло. Наверняка. А может, у меня с рождения нет жалости к себе. В любом случае я тебе помешал.

— Да нет, все нормально. Совсем не помешал. — Мы встретились взглядами, по-прежнему сидя друг против друга. — Как-нибудь увидимся еще.

Мы на пару умолкли. Я докуривал сигарету, он допивал кофе.

— Ладно, мне пора, — сказал он, рассовывая по карманам сигареты и зажигалку. — Хватит здесь лясы точить. Есть чем еще позаниматься.

— А у тебя есть буклет?

— Какой еще буклет?

— Энциклопедии.

— А-а, — растерянно протянул он. — Сейчас при себе нет. Хочешь посмотреть?

— Было бы неплохо.

— Я тебе его тогда отправлю почтой. Давай адрес.

Я вырвал из блокнота листок, написал адрес и протянул ему. Он аккуратно свернул вчетверо и положил в визитницу.

— Хорошая энциклопедия. Фотографий много. Наверняка пригодится.

— Не знаю, через сколько лет, но как появятся лишние деньги — непременно куплю.

— Ну и хорошо. — И он опять улыбнулся, словно с предвыборного плаката. — Но я к тому времени скорее всего с энциклопедиями уже покончу. Дальше — не знаю. Может, страхование жизни... И опять же — китайцев...

5



Если я в свои тридцать лет опять врежусь на всей скорости в баскетбольную стойку или проснусь под виноградной полкой с бейсбольной перчаткой под головой — что я вскрикну на этот раз? Не знаю. Нет, пожалуй, вот что: «Эй, мне здесь не место!»

Додумался я до этого в вагоне линии Яманотэ. Я стоял перед дверьми и разглядывал пейзажи за окном, крепко сжимая — чтобы не потерять — билет. Наш город... От пейзажей этих мое сердце содрогнулось. Подобная мутной кофейной жиже, знакомая сумрачная тьма, в которую погужаются городские жители, словно это — календарные праздники. Бескрайние вереницы зданий и жилья, туманно-пасмурное небо. Выстроенные в ряды стада машин, изрыгающих углекислый газ. Старые хлопчатобумажные занавески на окнах тесных и убогих деревянных домов — в одном из них живу я. И суета бесчисленных людишек внутри. Бесконечная амплитуда — от гордости до жалости к себе. Это и есть — город.

Ничем не отличается от некой рекламы в вагоне. Новая помада для нового сезона. Никакой сущности. Гигантская империя посредников, раздувается все больше и больше от бесполезных покупок и продаж...

«Если разобраться, — сказала она, — меня здесь быть не должно».


Китай.

Я прочел много книг о Китае. От исторических хроник до «Красной звезды над Китаем»7. Но даже при этом мой Китай — Китай лишь для меня самого. Или я сам. То же — с моим Нью-Йорком, Петербургом, Землей, Вселенной.

На глобусе Земли Китай — желтого цвета. Не думаю, чтобы мне довелось там побывать. Ведь это не мой Китай. Вряд ли мне удастся съездить и в Нью-Йорк, и в Ленинград. Там — не место для меня. Дороги моих скитаний пролегают сквозь вагоны метро и задние сиденья такси. Пути моих приключений не ведут дальше зубных кабинетов и приемных окошек в банке. Мы можем пойти куда угодно и не можем пойти никуда.

Токио.

И вот однажды в вагоне линии Яманотэ даже Токио неожиданно начинает терять свою реальность... Да-да, здесь — не мое место. Слова когда-нибудь стихнут, мечты — рухнут. Как минула скучная юность, казавшаяся бесконечной. Когда все погибнет и исчезнет с лица земли, останется, пожалуй, лишь гробовая тишина да бесконечный мрак.

Неверный диагноз... Неверный диагноз, как говорила та китайская студентка (или же как говорит врач-психоаналитик), в конечном итоге, является парадоксальным желанием. Выхода нет нигде.

Но даже при этом — уложу-ка я на дно чемодана остатки гордости верного аутфилдера, сяду на каменные ступени в порту и подожду, когда на чистом горизонте появится медленная шлюпка в Китай. Подумаю о сверкающих под солнцем крышах китайских городов, представлю зеленые луга.

Поэтому нечего мне больше бояться. Так, как в бейсболе бэттер боится подачи «черным ходом», как революционер боится виселицы. Но если все-таки мечта сбудется...

Друг!

Друг мой, Китай уж очень далеко.


Апрель 1980 г.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9



Похожие:

Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconÕàðóêè Ìóðàêàìè: «Ìåäëåííîé øëþïêîé â Êèòàé» Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай Edward Gudkov (GooDCoFF) «Медленной шлюпкой в Китай / Харуки Мураками; [пер с яп. А. Замилова]»
«Медленной шлюпкой в Китай / Харуки Мураками; [пер с яп. А. Замилова]»: Эксмо; Москва; 2006
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconДокументи
1. /_Харуки Мураками - все книги 1 файлом/Вампир в такси.doc
2. /_Харуки...

Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconХаруки Мураками Вампир в такси
Все они и многие другие – герои классического сборника рассказов Харуки Мураками «Хороший день для кенгуру» (1986). Истории самого...
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconХаруки Мураками Хороший день для кенгуру Gudkov (GooDCoFF) «Хороший день для кенгуру / Харуки Мураками; [пер с яп. С. Логачева]»
«Хороший день для кенгуру / Харуки Мураками; [пер с яп. С. Логачева]»: Эксмо; Москва; 2006
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconХаруки Мураками Хороший день для кенгуру
«Хороший день для кенгуру / Харуки Мураками; [пер с яп. С. Логачева]»: Эксмо; Москва; 2006
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconДокументи
1. /Харуки Мураками.doc
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconХаруки Мураками Сборник рассказов Аннотация
Рассказы и варианты перевода, не выходившие в официальных (русскоязычных) сборниках
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconХаруки Мураками
Эта история — не вымысел. Она действительно произошла несколько лет назад. Я лишь изменил некоторые имена, а все остальное — чистая...
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconХаруки Мураками. Слушай песню ветра
Что это означало на самом деле, я понял значительно позже, но тогда это служило, по
Харуки Мураками Медленной шлюпкой в Китай iconХаруки Мураками Слушай песню ветра
Такой вещи, как идеальный текст, не существует. Как не существует идеального отчаяния
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©cl.rushkolnik.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы